В марте специальная акция
Редкие, уникальные издания в отличной сохранности
Техника и оружие набор книг от $200
перейти
Мемуары и воспоминания скидка в марте 15%
перейти
Детская литература весной скидки до 20%
перейти
Первые грозы

Глава восьмая

Митя лежал на холодном кирпичном полу. Сестра ухаживала за ним, по-матерински облепляя лоб мокрым платком. Обморочная бледность Митиного лица тлела в темноте призрачным пугающим светом. Арестованные гудели, чадили табаком, робкие огоньки вспыхивали от затяжек и гасли.

Митя поднимал вялые веки и обводил камеру взглядом безразличия и отчужденности: люди громоздились, как мешки в амбаре, — серые, одинаковые. Они гудели, кашляли, чесались. Мите было скучно. Вот умрет он, никому не нужный, оставленный всеми, и будет хорошо. Вынесут его из камеры под мышки, как редактора, и повезут на кладбище. Народ будет останавливаться и спрашивать: "Кого это везут хоронить?.." А сестра (она, конечно, за гробом идёт) печально ответит: "Везут в том гробу одного молодого человека и героя — Дмитрия Муратова". — "Ай-яй, — начнёт удивляться народ, — такой юный и уже герой, — отчего же он, родимый, помер?.." — "Белые замучили, — ответит сестра, — есть не давали..." Народ заволнуется, ахать начнет, некоторые немедленно домой побегут и притащут хлеб, яйца и венок. Из колбасы. Всё это положат на него и следом пойдут, переговариваясь вполголоса. А он незаметно откроет глаз и кусь-кусь колбаску. Пока донесут до кладбища, а веночка-то и нету...

Митя тускло улыбается и приятельски гладит сестру по руке. Она низко наклонилась к нему, тронутая припадком нежности:

— Ты что?..

В её ресницах перебегают синеватые искорки.

Митя опускает веки и безмолвно продолжает гладить её руку: ему хорошо...

Лязгнул отодвигаемый засов. По полу пробежал свежий холодок. Линялый огонек лампочки,- не светя, заплавал в чаду, как желток в молоке. Винтовочные приклады с подскоком стукнулись о кирпич — камера стихла.

— Головко Антон, Аханов Иван, Давтян Погос, Кухта Константин...

Не открывая глаз, Митя узнал офицера с химическими звездочками. Он называл фамилии, давясь зевотой, будто читал поминовение об усопших.

— Гудименко Анатолий, Агабеков Агабек, Танцура... Собирай вещи!..

Арестованные не шевелились.

— Ну!

Тишина пухла, люди дышали тяжело, словно надували тонкий пузырь, готовый вот-вот лопнуть. Кто-то громко по-простецки икнул.

Освещая лампой хмурые лица арестованных, офицер, наступая на спящих, полез по камере, стараясь угадать тех, кого он назвал.

— Твоя как фамилия? — уперся он в обозника с улыбчивыми щеками.

— Моя?.. Танцура.

— Чего ж ты не откликаешься, раз вызывают?

— Так вы ж на расстрел небось отбираете?.. А мне помирать нема охоты.

— На какой там расстрел? Просто в другое место переводим.

Споткнувшись о Митину ногу, офицер чуть не уронил лампу.

— А это ещё что такое?.. Больной?

— Мальчик. Из цирка. Случайно приблудил к обозу и, как видите, захворал, — быстро пояснила Леля, глядя на офицера снизу вверх.

— Хм... А ты?

— Сестра милосердия. С госпиталем отступала.

— Годунов, — обернулся офицер, — отправить больного в лазарет. А женщину ко мне. На допрос.

Во дворе шумели деревья, бойкий флюгерок поскрипывал на воротах, из отворенной сторожки несло поджаренным хлебом. Митя, покачиваясь, шёл к сторожке в сопровождении солдата, лузгавшего семечки. У дверей солдат остановил его и усадил на порожек.

— Обожди тут, я скоро вернусь.

У Мити кружилась голова — золотисто-оранжевые обручи, чудилось ему, катились по тёмному двору, синие, зелёные, ослепительные шары тянулись ввысь. Привалившись стриженым затылком на угол ступеньки, он втягивал полной грудью ночную свежесть. К горлу подкатывалась тошнота. Из дверей на стену с решёткой падал свет.

Под затылком угнулась доска: кто-то вышел и выплеснул на землю воду. Визгливо заскрипел палец по мокрому стеклу — по-видимому, мыли тарелку. Ступенька опять скрипнула, человек вернулся в сторожку. По полу покатилось что-то круглое и тяжёлое — тяжёлое потому, что, поднимая, человек крякнул от усилия. Звеня заскрежетал нож, оттачиваемый о край тарелки. Тупо ударили, и Митя услышал, как радостно треснул арбуз. Еле сдерживаясь, он подполз к двери и заглянул в щель: на длинной скамейке устроился верхом загорелый солдат в откинутой на затылок английской фуражке и широкой зубастой пастью отхватывал сразу по полскибки, выплевывая на тарелку черные семечки. Обгрызанные корки солдат выбрасывал на двор. Митя было прицелился поднять одну из них, но к сторожке по освещённой аллее шли обозники, оцепленные конвойными. Они закрывались от света рукавами и ныряли в дремучую ночь, как в болото. Солдат с арбузом выскочил на крылечко и, положив ладонь на брови, вгляделся в темноту. Брякнув связкой ключей, он побежал отпирать ворота.

...Двуколка, устеленная охапкой душистого сена, тряслась на высоких кованых колесах. Митя дремал на сене, укачиваемый однообразной тряской.

В памяти возникало прохладное весеннее утро. Они с водовозом Османом возвращаются с реки. Мать пришла с базара. Она выкладывает из кошелки связку толстых поджаренных бубликов, кувшин с кислым молоком, смородину и сырой примятый творог. На низком круглом столике под акацией бодро поёт самовар, окутанный сиреневым паром.

Осман звякает ведром и выдергивает из бочонка чок, — сверкающая струя воды срывается в извиве и пенно закипает в ведре. Осман поддерживает его коленом. Споткнувшись о самоварную трубу, забытую на ступеньке, он тащит ведро в сени и с шумом наполняет макитру и медный рукомойник ласковой речной водой. Заколотив чок в гудящую бочку, он садится за столик пить чай с молоком. Митя разрезает продольно теплый румяный бублик и намазывает обе половинки сливочным маслом. Осман жалуется на подорожавшую жизнь, купая вспотевший нос в блюдце. Он пьёт чай вприкуску и, прежде чем откусить сахар, окунает его в стакан. Покатая крыша погреба золотится ржавчиной. На протянутых через двор веревках, как ласточки, разместились рядком прищепки с раздвоенными хвостами.

 

Комментарии (0)

Пока пусто